Неточные совпадения
В полчаса с небольшим кони пронесли Чичикова чрез десятиверстное пространство — сначала дубровою, потом хлебами, начинавшими зеленеть посреди свежей орани, потом горной окраиной, с которой поминутно
открывались виды на отдаленья, — и широкою аллеею раскидистых лип внесли его в генеральскую деревню.
Князь подвел гостей к окну, и им
открылся прелестный
вид.
Райский подошел сначала к одному, потом к другому окну. Из окон
открывались виды на поля, деревню с одной стороны, на сад, обрыв и новый дом с другой.
Когда мы поднялись на вершину хребта, утренняя мгла рассеялась, и
открылся великолепный
вид во все стороны.
Отсюда
открывается великолепный
вид на восток — к морю, и на запад — вверх по долине.
Чем дальше, тем интереснее становилась долина. С каждым поворотом
открывались все новые и новые
виды. Художники нашли бы здесь неистощимый материал для своих этюдов. Некоторые
виды были так красивы, что даже казаки не могли оторвать от них глаз и смотрели как зачарованные.
С высоты террасы мне
открывался чудный
вид на долину реки Лефу.
Сверху, с горы,
открывался великолепный
вид во все стороны.
С вершины перевала нам
открылся великолепный
вид на реку Улахе. Солнце только что скрылось за горизонтом. Кучевые облака на небе и дальние горы приняли неясно-пурпуровую окраску. Справа от дороги светлой полосой змеилась река. Вдали виднелись какие-то фанзы. Дым от них не подымался кверху, а стлался по земле и казался неподвижным. В стороне виднелось небольшое озерко. Около него мы стали биваком.
«Если бы держал Он когда-либо в себе совет, каким образом
открыться, то Его откровение не было бы от вечности, вне чувства и места, стало быть, и тот совет должен был бы иметь начало и стать причиной в Божестве, ради которой Бог совещался в Троице Своей, должны бы быть, следовательно, в Боге мысли, которые явились Ему как бы в
виде образов, когда Он хотел идти навстречу вещам.
Отсюда, сверху,
открывался великолепный
вид во все стороны. На северо-западе виднелся низкий и болотистый перевал с реки Нахтоху на Бикин. В другую сторону, насколько хватал глаз, тянулись какие-то другие горы. Словно гигантские волны с белыми гребнями, они шли куда-то на север и пропадали в туманной мгле. На северо-востоке виднелась Нахтоху, а вдали на юге — синее море.
В светлый ноябрьский день подъезжал Привалов к заветному приваловскому гнезду, и у него задрожало сердце в груди, когда экипаж быстро начал подниматься на последнюю возвышенность, с которой
открывался вид на весь завод.
Привалов свободно вздохнул, когда они вышли на широкий балкон, с которого
открывался отличный
вид на весь Узел, на окрестности и на линию Уральских гор, тяжелыми силуэтами тянувшихся с севера на юг.
От церкви
открывался вид и на все село, и на красавицу реку, и на неоглядные поля, занявшие весь горизонт, и на соседние деревни, лепившиеся по обоим берегам Ключевой почти сплошь: Роньжа, Заево, Бакланиха.
Она стояла на высоком берегу реки Перлы, и из большого каменного господского дома, утопавшего в зелени обширного парка,
открывался единственный в нашем захолустье красивый
вид на поёмные луга и на дальние села.
Обыкновенно сговаривалось три-четыре воспитанника из москвичей; все вместе брали места в одном и том же дилижансе и всегда приказывали остановиться, не доезжая Всесвятского, на горе, с которой
открывался вид на Москву.
На каждом перекрестке
открывались ежедневно «фиалочные заведения» — маленькие дощатые балаганчики, в каждом из которых под
видом продажи кваса торговали собою, тут же рядом за перегородкой из шелевок, по две, по три старых девки, и многим матерям и отцам тяжело и памятно это лето по унизительным болезням их сыновей, гимназистов и кадетов.
И они втроем: Мина, Журавский и мой приятель, отправились к карцеру с
видом людей, идущих на деловое свидание. Когда дверь карцера
открылась, я увидел широкую скамью, два пучка розог и помощника Мины. Затем дверь опять захлопнулась, как будто проглотив красивую фигуру Крыштановича в мундирчике с короткой талией…
Тут вошел Семен Иванович с сильно заспанным
видом; левый глаз у него вовсе не хотел
открываться, сколько он ни нудил мускул, нарочно затем приставленный к глазу, чтоб его раскрывать.
Мать вела его за руку. Рядом на своих костылях шел дядя Максим, и все они направлялись к береговому холмику, который достаточно уже высушили солнце и ветер. Он зеленел густой муравой, и с него
открывался вид на далекое пространство.
В монастыре обыкновенно смотрели старинную церковь и взбирались на колокольню, откуда
открывался далекий
вид. В ясную погоду старались увидеть белые пятнышки губернского города и излучины Днепра на горизонте.
А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том
виде, как всё это
открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с этого вечера и началась «новая история».
Мать села у входа на
виду и ждала. Когда
открывалась дверь — на нее налетало облако холодного воздуха, это было приятно ей, и она глубоко вдыхала его полною грудью. Входили люди с узлами в руках — тяжело одетые, они неуклюже застревали в двери, ругались и, бросив на пол или на лавку вещи, стряхивали сухой иней с воротников пальто и с рукавов, отирали его с бороды, усов, крякали.
Вид с нее
открывался на три стороны: группы баб и девок тянулись по полям к усадьбе, показываясь своими цветными головами из-за поднявшейся довольно уже высоко ржи, или двигались, до половины выставившись, по нескошенным лугам.
Они свернули в сторону и шли всё по скошенному полю, то прямо, то забирая направо, пока не вышли на дорогу. Скоро показались тополи, сад, потом красные крыши амбаров; заблестела река, и
открылся вид на широкий плес с мельницей и белою купальней. Это было Софьино, где жил Алехин.
Растения были слабостью Раисы Павловны, и она каждый день по нескольку часов проводила в саду или лежала на своей веранде, откуда
открывался широкий
вид на весь сад, на заводский пруд, на деревянную раму окружавших его построек и на далекие окрестности.
Рядом с Мещанской гильдией, на противоположной стороне Фонтанки, с балкона дома Шамо, где жил тогда пишущий эти строки,
открывался чуть ли не лучший, чуть ли не самый страшный
вид в целом городе на это пожарище.
С антресоль, составляющих непременную принадлежность каждого старого дворянского дома, и в особенности с высокого бельведера, с затейливыми окнами из разноцветных стекол,
открывался чудный
вид на окружавшее почти десятиверстное пространство.
Все эти подробности я сообщил сестре, пусть канцелярия читает и бесится губернатор. Я рассказал это в
виде шутки и довольно удачно. Кажется, он надеялся открыть какую-нибудь важную тайну — а ларчик просто
открывался.
Во время одной из прогулок князя и княжны по зиновьевскому саду они подошли к стеклянной китайской беседке, стоявшей в конце сада над обрывом. Из беседки
открывался прекрасный
вид на поле и лес. Был шестой час вечера, и солнце уже не обжигало земли своими все же ослабевшими после полудня лучами. Княжна Людмила и князь Сергей Сергеевич вошли в беседку.
Моя комната была во втором этаже, и из окна
открывался широкий
вид на реку и собственно на пристань, то есть гавань, где строились и грузились барки, на шлюз, через который барки выплывали в Чусовую, лесопильню, приютившуюся сейчас под угором, на котором стоял дом, где я остановился, и на красовавшуюся вдали двухэтажную караванную контору, построенную на самом юру, на стрелке между Каменкой и Чусовой.
За этим мысом берег делает крутой изгиб на запад. Отсюда
открывается вид на низменный продольный берег, идущий на протяжении 30 километров к юго-западу и вдали оканчивающийся мысом Гиляк.
Перед нами
открылась большая болотистая котловина, со всех сторон обставленная невысокими сопками, имеющими
вид размытых холмов.
В просвете тяжелой двойной портьеры
открывался вид на два салона и танцевальную залу. Разноцветные сплошные ковры пестрели, уходя вдаль, до порога залы, где налощенный паркет желтел нежными колерами штучного пола. Все эти хоромы, еще так недавно тешившие Марью Орестовну своим строгим, почти царственным блеском, раздражали ее в это утро, напоминали только, что она не в своем доме, что эти ковры, гобелены, штофы, бронзы украшают дом коммерции советника Нетова. Не может же она сказать ему...
Дорога от Балчуговского завода шла сначала по берегу реки Балчуговки, а затем круто забирала на лесистый Краюхин увал, с которого
открывался великолепный
вид на завод, на течение Балчуговки и на окружавшие селение работы.
— Что ты, что ты!.. Ни под каким
видом не
открывайся — все дело испортишь. Загалдят, зашумят… Стравят и Ястребова, и Кожина — не расхлебаешься потом. Тихонько возьми у какого-нибудь верного человека.
Дверь
открывается, и двое в черном — люди жуткого
вида — вводят Муаррона со связанными руками и с повязкой на глазах. Руки ему развязывают, повязку снимают.
Все дороги
открывались перед ним, дороги, уснащенные разнообразнейшими
видами прав, привилегий, лакомств и наград.
И даже тогда, когда перед ним, в
виде воспособления,
открылась безграничная область лужения, — даже и тут не забыл об утраченном куроцапстве, но втайне роптал: вот кабы опять в страну шиворота заглянуть!
Городские власти засуетились. Депутаты вместе с прибывшими отправились на пристань. Посадили на лодку гребцов и послали ее на озеро, на ту сторону, откуда надобно было ждать графа. Толпы народа хлынули на возвышение, с которого
открывается вид на юго-восточную часть Саймы.
Поднимается занавес;
открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.
Треплев(окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких.
Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
На самом краю сего оврага снова начинается едва приметная дорожка, будто выходящая из земли; она ведет между кустов вдоль по берегу рытвины и наконец, сделав еще несколько извилин, исчезает в глубокой яме, как уж в своей норе; но тут
открывается маленькая поляна, уставленная несколькими высокими дубами; посередине в возвышаются три кургана, образующие правильный треугольник; покрытые дерном и сухими листьями они похожи с первого взгляда на могилы каких-нибудь древних татарских князей или наездников, но, взойдя в середину между них, мнение наблюдателя переменяется при
виде отверстий, ведущих под каждый курган, который служит как бы сводом для темной подземной галлереи; отверстия так малы, что едва на коленах может вползти человек, ко когда сделаешь так несколько шагов, то пещера начинает расширяться всё более и более, и наконец три человека могут идти рядом без труда, не задевая почти локтем до стены; все три хода ведут, по-видимому, в разные стороны, сначала довольно круто спускаясь вниз, потом по горизонтальной линии, но галлерея, обращенная к оврагу, имеет особенное устройство: несколько сажен она идет отлогим скатом, потом вдруг поворачивает направо, и горе любопытному, который неосторожно пустится по этому новому направлению; она оканчивается обрывом или, лучше сказать, поворачивает вертикально вниз: должно надеяться на твердость ног своих, чтоб спрыгнуть туда; как ни говори, две сажени не шутка; но тут оканчиваются все искусственные препятствия; она идет назад, параллельно верхней своей части, и в одной с нею вертикальной плоскости, потом склоняется налево и впадает в широкую круглую залу, куда также примыкают две другие; эта зала устлана камнями, имеет в стенах своих четыре впадины в
виде нишей (niches); посередине один четвероугольный столб поддерживает глиняный свод ее, довольно искусно образованный; возле столба заметна яма, быть может, служившая некогда вместо печи несчастным изгнанникам, которых судьба заставляла скрываться в сих подземных переходах; среди глубокого безмолвия этой залы слышно иногда журчание воды: то светлый, холодный, но маленький ключ, который, выходя из отверстия, сделанного, вероятно, с намерением, в стене, пробирается вдоль по ней и наконец, скрываясь в другом отверстии, обложенном камнями, исчезает; немолчный ропот беспокойных струй оживляет это мрачное жилище ночи...
Горницы эти оправдывали всецело свое название «светлицы», так как в высокие и широкие окна лилось много света и из этих окон
открывался чудный
вид на далекое пространство — окна приходились несколько выше окружавшего двор высокого острога.
Один день, во время уборки хлеба, мы с Катей и Соней после обеда пошли в сад на нашу любимую скамейку — в тени лип над оврагом, за которым
открывался вид леса и поля.
— Чем?.. Я еще у тебя в долгу. Ты спас мне жизнь без всяких
видов, не зная меня, из одного человеколюбия. Мало еще? ты спас жида. Жида! чего это стоит в глазах христиан!.. Я, твой должник, плачу тебе только, что получил от тебя. Завтра меня не будет здесь, в Москве. Бог ведает, удастся ли когда тебя увидеть, еще более — поговорить с тобою!.. Теперь могу на свободе дать отчет в сумме добра, которую от тебя получил, могу тебе
открыться… Уверен в благородстве души твоей, знаю, слова мои не пойдут далее тебя.
В это время с крыльца черной избы
открылся перед художником
вид места, на котором предполагалось строить храм Успения. И он задумался, улетев туда мыслью и сердцем.
С небольшой горы
открывались прекрасные
виды сквозь просеку дальнего леса на церковь села Холмец, напоминавшую мне Судбищенскую, на мельницу и курганы, где, по преданию, были похоронены рыцари исчезнувшего с лица земли народа.
Из двух ее окон
открывался вид на лес и вьющуюся по его опушке дорогу.
Построенный на возвышенности, он господствовал над местностью, и из его окон
открывался вид на долину, лес и реку.